В газете "Страна Росатом" вышло интервью с директором ИПЯТ НИЯУ МИФИ Э. М. Глаговским. Ниже публикуем полный текст интервью.
Институт промышленных ядерных технологий (ИПЯТ) – необычное подразделений НИЯУ МИФИ. Сюда не принимают студентов, но зато большая часть НИОКР в пользу ядерной энергетики осуществляется именно в этом институте. О работе этого научного центра, его проблемах и перспективах мы беседуем с основателем и директором ИПЯТ, кандидатом технических наук, профессором кафедры теоретической и экспериментальной физики ядерных реакторов Эдуардом Глаговским.
– Эдуард Михайлович, давайте начнем немного с истории –как появился ИПЯТ?
– Институт промышленных ядерных технологий был создан 2 марта 2010 года. Его созданию предшествовала определённая работа, которую проводил тогдашний ректор МИФИ Михаил, Стриханов, пытаясь заполучить в университет команду, хорошо знающую проблемы атомной промышленности. Мы с Михаилом Стрихановым входили в экспертный совет Минпромторга, который вёл работу по Федеральной целевой программе «Национальная технологическая база». Задача этой программы заключалась в том, чтобы не упустить и развивать те технологии, которые были созданы в советское время. Я тогда работал в Научно-исследовательском институте неорганических материалов имени академика А. А. Бочвара и координировал работы по созданию ядерных технологий в рамках этой программы. Каждый раз, когда мы отчитывались в Минпромторге о проделанной работе, наши отчеты выглядели наиболее значимыми. Михаил Николаевич предложил мне с нашей командой перейти работать в МИФИ. Я долго не соглашался, но в конце концов мы собрались в Министерстве атомной промышленности, и после обсуждения с руководством Министерства было принято решение, что мою команду, которая занималась несколькими федеральными целевыми программами, в том числе ФЦП «Развитие ядерно-оружейного комплекса», ФЦП «Новые материалы для обороны и изделий специального назначения», перевести в МИФИ, поскольку это всё-таки ядерный университет и главный университет «Росатома», поэтому «Росатом» согласился отпустить нас. Мы пришли в МИФИ с НИОКРами на сумму 700 с лишним миллионов рублей. До нашего перехода МИФИ выполняло работы по заданию «Росатома», примерно на 5 миллионов рублей в год.
– Вы попали в новую для вас среду – в вуз. Были серьезные отличия?
– Работая здесь, я понял, что профессора и учёные в МИФИ практически не знают реальных проблем «Росатома». Кто-то занимается много лет какой-то интересной, но частной проблемой, и в этом он специалист мирового уровня, но при этом многие оказались специалистами узкого профиля, кто, как говорится, за деревьями не видит леса. Один специалист по берёзе, второй по дубу, третий по ещё какому-то дереву. Но никто из них не видит леса, т.е. проблемы в целом, решение которой необходимо атомной отрасли. Мы начали с того, что стали доводить проблемы «Росатома» до тех учёных, с которыми можно и нужно было работать. Ведь я пришёл в МИФИ с командой, которая работала в атомной отрасли десятки лет. Сотрудники ИПЯТ великолепно знали всю отрасль, начиная от ядерного оружия и ядерного топлива, и кончая радиохимией. Почти все они имели ученые степени. Мы смогли, придя сюда, начать сотрудничество с действительно талантливыми учёными, которые просто не занимались проблемами отрасли, потому что они их не знали.
– Получилось?
– За первых два года работы в рамках «Национальной технологической базы» мы принесли МИФИ 719 миллионов рублей. При этом по разным проектам у меня было до 39 предприятий-соисполнителей. За это время мы подготовили команду учёных, с которыми мы начали работать над проблематикой «Росатома», которую сами же и высвечивали. То есть, мы как бы сканировали все проблемные вопросы, которые есть в «Росатоме», оценивали нашу возможность с ними справиться, и там, где мы видели эту возможность - постепенно наращивали объём НИОКР по заданиям «Росатома». Можно сказать, что объем хоздоговорных работ, который был у МИФИ с «Росатомом», увеличился примерно в 100 раз. Все эти договоры шли через ИПЯТ. У меня была доверенность от ректора на право заключения договоров и утверждение всех отчётных материалов. То есть ИПЯТ пользовался автономией, какой не было ни у одного института. Что самое важное, все работы, которые мы выполняли, были основаны на связях по горизонтали, чего, кстати говоря, мало у кого в МИФИ есть до сих пор. В выполнении НИОКР сегодня, наряду с ИПЯТ, участвует и ИЯФиТ, и ЛаПлаз, и ИНТЭЛ, и филиалы - и Снежинск, и Северск, и Волгодонск, и так далее. Поэтому ИПЯТ завоевал значительный авторитет среди подразделений МИФИ. Некоторые работы мы ведём сами - в том смысле, что нам для их выполнения соисполнители не нужны. Но большинство работ мы ведём в связке с подразделениями университета и это позволяет нашим коллегам глубже погружаться в проблемы атомной отрасли.
– Каковы ваши текущие успехи?
За прошедший 2025 год мы завершили работы, полностью сдали отчёты, и получили отличные заключения по восьми проектам «Росатома». Продолжаются у нас работы по пяти переходящим проектам. В будущем планируется ещё девять новых проектов. Я о них говорил на Научной сессии МИФИ. Все эти работы имеют технологический «выхлоп». То есть мы решаем технологические проблемы «Росатома» и его подразделений. У нас нет работ, которые были просто никому не нужны, потому что мы работаем по заданиям «Росатома». Но именно поэтому в этих работах есть один серьёзнейший недостаток: всё, что мы нарабатываем, создаём, нам не принадлежит.
– Заказчики ведь платят за НИОКР?
– Да, деньги мы получаем, но всё принадлежит тому, кто платит. Значит МИФИ никогда не будет иметь ничего своего. Между тем, результаты наших работы можно было бы продать кому-то в промышленности.
– Да, но ведь ваши работы выполняются в рамках технологической системы «Росатома». Имеют ли они ценность за его периметром?
– Некоторые – имеют, но многое можно было бы продавать даже внутри «Росатома». Сделав работу по заданию какого-то института «Росатома», мы могли бы потом продать ее результаты, скажем, одной из атомных станций. Но мы этого сделать не можем, а дальше результатами нашей работы торгует тот, тот, кто их заказал. И когда сейчас смотришь на стратегию развития МИФИ, то видишь в ней оскорбительные цифры: ничтожный процент доходов мы получаем от продажи собственных разработок. Для примера, Ленинградский политехнический университет, который я имел счастье закончить, получает от продажи собственных разработок более одного миллиарда рублей в год! А поскольку он сделал разработки, которые пользуются такой популярностью, то ему и договорных работ заказывают ещё на миллиард рублей.
– Но, чтобы создавать интеллектуальную собственность, принадлежащую университету, наверное, нужны какие-то инициативные разработки?
– Абсолютно правильно! И я уже несколько лет говорю, что нам надо создать Фонд перспективных технологических исследований и в рамках финансирования от этого фонда мы бы могли выполнять работы, которые имеют актуальность и нужны промышленности.
– А как определять перспективность исследований?
Это не должно быть только наше видение. Если мы берёмся в рамках перспективных работ что-то создавать, мы должны получить от потенциальных потребителей подтверждение, что им эта работа в будущем будет интересна. Но у нас на перспективные исследования денег нет. Я спрашивал в Питерском Политехе, где они берут деньги на создание собственного интеллектуального продукта? Их «секрет» заключается в том, что, когда они получают финансирование по госзаданию, они его не размазывают мономолекулярным слоем по всем тематикам по принципу «всем сестрам по серьгам», а сосредотачивают на тех работах, для которых имеется подтверждение, их актуальности для промышленности. Аналогично используются средства из программы «Приоритет 2030». Таким образом, они проводят собственные разработки за счёт этих источников финансирования. Но, к сожалению, в МИФИ система создания собственных разработок, которые можно было бы продавать, отсутствует. Еще раз повторяю: наши разработки нам не принадлежат.
– Эдуард Михайлович, а как бы вы могли охарактеризовать свою роль в созданной системе ИПЯТ?
– Я – это «бревно для пробивания крепостной стены». Учитывая, что в отрасли я уже столько, сколько, вообще говоря, не живут. С 1960 года, с тех пор, как после студенческой скамьи получил назначение на п/я В-2994 (сейчас это Сибирский химический комбинат). Четвёртого апреля исполнится 66 лет, как я в атомной отрасли. Я занимался и ядерным оружием, и проблемами разоружения, и ядерным топливом для всех видов реакторов, и реакторными технологиями, и радиохимией. Поэтому я могу оценить возможности наших подразделений, и увидеть, с какими задачами «Росатома» они могут справиться. Если вижу, что намечающаяся работа интересна и актуальна для атомной промышленности, то я на всех этапах подготовки и обоснования необходимости ее выполнения встречаюсь с руководителями подразделений «Росатома», мы рассматриваем обоснованность этой работы, предлагаем, убеждаем, заключаем договора. Мы никогда не работаем в пустоту, т.к. решаем реальные технологические вопросы, потому что, если бы мы предлагали разработки, которые были бы не нужны промышленности, нам бы никто их не заказывал.
Беседовал Константин Фрумкин
Присоединяйтесь к официальному каналу НИЯУ МИФИ в мессенджере MAX: https://max.ru/mephi_official
